Владимир Мономах, князь, просветивший Русскую землю

 В годы,

когда Владимир Всеволодич Мономах

(1053–1125) правил на Руси,

это было крупнейшее,

могущественное и 

процветающее европейское государство,

а сам он, великий князь киевский, –

был фактически единодержцем своей страны.
   Правнук святого равноапостольного князя Владимира, Крестителя Руси, и прапрадед святого благоверного Александра Невского, Владимир Мономах удостоился менее звучного, чем эти его потомки, церковного почитания. Имя князя включено в Собор всех святых, в земле Российской просиявших (память во второе воскресенье после праздника Святой Троицы), но об этом мало кому известно. В народной памяти, в былинном фольклоре в образе князя Владимира Красное Солнышко слились два правителя – Владимир Святой и Владимир Всеволодич – прадед и правнук.
   Начиная с ХII века, имя Владимира Мономаха начало прирастать легендами, поэтизироваться в устных сказаниях и письменных текстах XII–XIII веков. Вершиной прославления «самовластца земли Русской» стало «Сказание о князьях Владимирских», написанное в XVI веке. В нём-то и появилась знаменитая шапка Мономаха – царский венец, будто бы присланный в дар русскому родичу византийским императором Константином Мономахом. Особую значимость эта легенда приобрела в эпоху первого русского царя Ивана Грозного. В главном соборе страны, Успенском, появилось тогда царское моленное место – резной «Мономахов трон», украшенный барельефными иллюстрациями к «Сказанию о князьях Владимирских» и пространным текстом из древнерусского литературного памятника, входящего в так называемый «Мономахов цикл»…
   В защите русских земель Владимир Всеволодич потрудился никак не меньше своих героических потомков Александра Невского и Дмитрия Донского. И в обустройстве Руси – государственном, культурном, хрис­ти­анско-просветительном – не менее «утёр пота», чем позднейшие московские князья, собиратели земли Русской. А кроме того, вплоть до Ивана Грозного, Мономах оставался единственным писателем на княжеском столе. В составе Лаврентьевской летописи XIV века до нас дошёл комплекс сочинений князя Владимира: «Поучение», краткая автобиография и письмо двоюродному брату Олегу Святославичу. Образ идеального русского правителя, выписанный в этих сочинениях, – во многом итог подвижнической жизни самого Мономаха, коего Бог «не ленивым сотворил, но к любому делу человеческому пригодным».  

Путь Мономаха к великокняжес­кому киевскому столу был долог. Отец его, киевский князь Всеволод, умер в 1093 году. Казалось бы, претендентов на «златой стол», более достойных, чем Владимир Всеволодич, не было. Соправитель отца, удачливый воин и полководец, добрый христианин, рассудительный политик. Но Владимир не был старшим среди Рюриковичей и уступил место двоюродному брату Святополку – князю нехраброму, не слишком умному, лукавому, политически безрассудному. Уступил – несмотря на то, что реально власть уже была в его руках, а Святополк со своей небольшой дружиной прозябал в далёком Турове и никак не мог стать равным противником Владимиру. Летописец приводит размышления князя – Мономах отказывается от вражды с братом и кровопролития, предпочтя худой мир доброй войне.
   Святополк вокняжился в Киеве на двадцать лет, ставших тяжёлым испытанием и для киевского боярства, и для городского простонародья: дружина его творила в городе насилия и грабежи; князь затеял вражду с киево‑печерскими монахами, покровительствовал ростовщикам-лихоимцам, дравшим с горожан три шкуры в счёт процентов.
   Владимир же, уступив Киев Святополку, вернулся в Чернигов, где княжил и прежде, при отце. Однако недолго там просидел. На Русь вернулся князь-изгой Олег, также двоюродный брат Мономаха, повздоривший когда-то с Всеволодом. Теперь, в 1094 году, он привёл под Чернигов половецкое войско, осадил город и потребовал назад своё былое княжение. Одолеть дружину Мономаха на приступах Олегу не удалось, но половцы по его указу принялись разорять окрестные земли, угонять в рабство сельский люд, жечь монастыри. В своём «Поучении» князь Владимир вспоминал те события: «Пожалел я христианские души, и сёла горящие, и монастыри, и сказал: «Пусть не похвалятся язычники». И отдал брату отца его стол, а сам пошёл на стол отца своего в Переяславль». Не желал князь Владимир, чтобы лилась кровь в братском междоусобии, и это поднимало его авторитет у русских людей.
   Однако борьбу за Чернигов Владимир Всеволодич ещё продолжит, тому будет повод.
    Два года спустя Святополк и Мономах ополчились на Олега за его дружбу с «погаными» – половцами, вынудили бежать из Чернигова на север. Пытаясь обосноваться в Муроме, Олег вступил в сражение с сыном Владимира – Изяславом. В том бою молодой князь погиб. В языческие времена такая смерть означала бы вечную непримиримую вражду между отцом и дядей погибшего, став точкой отсчёта кровной мести. Но Русь жила уже в иную эпоху, в эпоху своего начального христианства. Гибель сына будто отрезвила Владимира Всеволодича, он задумался и о собственном грехе – ведь войной на Олега он пошёл не без тайной, очевидно, надежды вернуть Чернигов. Намёк на это содержится в его знаменитом покаянном письме Олегу. В этом послании Мономах прощает фактического убийцу своего сына. Он осознаёт, насколько страшно это убийство и для самого Олега, который являлся не просто родичем, но крестником Изяслава, то есть, по сути, вторым отцом. Князь Владимир отказывается от мести, зовёт Олега, потерпевшего страшное поражение в битве под Суздалем и вновь бежавшего, к прекращению вражды и примирению. Ничего подобного этому поступку Русь, даже крещёная, до тех пор не знала. Академик Д. С. Лихачёв писал об этом поступке князя Владимира Всеволодича: «Письмо Мономаха поразительно. Я не знаю в мировой истории ничего похожего на это письмо… Мономах прощает убийцу своего сына. Более того, он утешает его. Он предлагает ему вернуться в Русскую землю и получить полагающееся по наследству княжество, просит забыть обиды».
   Несколько лет спустя история почти что повторилась – только не с Черниговом, а с Киевом. Может быть, и тут князь Владимир не мог побороть в себе досаду от потери великого княжения и в глубине души не считал спор за «златой стол» завершённым. Началось всё после общекняжеского съезда в Любече, где Рюриковичи поклялись не враждовать меж собой, владея каждый своей землёй. Не успели они разъехаться по домам, как в Киеве произошло злодеяние: Святополк и волынский князь Давыд, сговорившись, захватили в плен другого князя, Василька теребовльского, и ослепили его. Преступление всколыхнуло прочих князей, и первым среди них – Владимира Мономаха. Собрав рати, они двинулись на Киев, тем самым исполняя любечское соглашение – быть «заодин» против того, кто нарушит данные клятвы. Но среди историков возникло и такое мнение: Мономах шёл отбирать Киев у Святополка и рассчитывал при этом на содействие киевлян, сильно недовольных своим князем. Впрочем, и эта история окончилась мирными переговорами: Святополк повинился, Церковь в лице митрополита и мачеха князя Владимира своими мольбами остерегли его от нового кровопролития.
   Мономах же в итоге ещё более возвысился в глазах киевлян. И в 1113 году, когда умер Святополк, никого иного на великом столе, кроме Владимира Всеволодича, градские люди Киева видеть не захотели. Сразу после похорон Святополка в городе вспыхнул бунт против княжеского администратора и ростовщиков‑иудеев: прокатилась волна грабежей и погромов. Киевские бояре и прочая знать, опасаясь усиления мятежа, призвали Владимира без промедления занять киевский стол. Но князь, ждавший этого момента двадцать лет, отказался!
   Историки и писатели приписывали этому поступку Мономаха разные мотивации – политические, психологические, морально-этические. Возможно, всё это отчасти имело место. Но есть ещё одна точка зрения, ещё одна сторона вопроса: христоцентричная философия истории. Она говорит о том, что власть, взятая правителем из рук мятущейся черни, по воле бунтующего демоса, – совсем не то, что власть, принятая по воле Божьей, как обязанность перед Богом и людьми. Владимир Мономах прекрасно знал цену волеизъявлению мятежной толпы. В 1068 году такая же беснующаяся толпа изгнала из Киева своего князя Изяслава, его дядю. А в 1093‑м тот же возбуждённый чёрный люд возмущался претензиями на Киев самого Мономаха. Теперь, под нажимом всё той же черни, его срочно звали в стольный град. А Владимир Всеволодич вновь, в который уже раз, повёл себя безупречно – и как правитель, и как христианин.
   Лишь когда киевляне во главе с митрополитом взмолились к Мономаху, уже не просто призывая на освободившийся стол, а ради Бога прося помощи против насилия в городе, взывая к княжьей ответственности за народ и за землю перед Высшим Судией, – тогда Владимир Всеволодич уже не медлил. Усмирить мятеж, пресечь разлившееся зло, водворить мир и спокойствие в людях – священный долг правителя-христианина.
   Шестидесятилетнего князя киевляне встретили «с великой честью», «и все люди были рады, и мятеж утих». А чтобы впредь не повторялся подобный бунт, своё великое княжение Мономах начал с «социальной» реформы – ограничил ростовщичество, смягчил некоторые законы.
     Почти идеальный князь, безусловно идеально принявший власть – по праву и по правде.
   Двенадцать лет великого княжения Владимира Мономаха стали лебединой песней единой Киевской Руси. Младших, «подколенных» князей и оппозиционных бояр Владимир Всеволодич держал крепкой рукой, не давая разгораться «распрям и которам» (т. е. раздорам. – Ред.) в борьбе за столы. После смерти Мономаха его сыновья Мстислав и Ярополк ещё сдерживали дроб­ление огромного государства на удельные княжества, но с их уходом процесс стал необратим.
   Впрочем, всё то, что позволило затем летописцу назвать Мономаха «добрым страдальцем за Русскую землю», великим тружеником и неутомимым делателем, было в основном совершено князем до восхождения на киевский стол.
   Как государственный деятель он выстраивал отношения между русскими князьями на заповедях христианского смирения, прощения, братской любви и послушания Божьей воле. Именно на этой христианской основе стало возможно, пусть кратковременное, политическое и духовное единение князей Руси, уже начинавших в конце XI столетия «разбредаться» по своим уделам и жить не по завету Ярослава Мудрого – «в любви между собой», а в ненависти и делёжке наследства.
   В тесном союзе с военно-политическими трудами Владимира Мономаха совершалось и его религиозно-просветительское служение «Мы слишком привыкли отделять политику от морали, – пишет историк А. Ю. Карпов. В средневековом же обществе эти категории, напротив, были практически неотличимы. В понимании князя Владимира Всеволодовича… важнейшей основой политического устройства общества должен был стать «страх Божий» – чувство ответственности князей не только друг перед другом (только что завершившаяся война показала, сколь мало значило для них даже крестное целование), но и перед Богом, перед Которым каждому из живущих на земле предстоит держать ответ на Страшном суде». Из этого понимания естественно вытекало и храмостроительство, на которое так щедр Мономах (из построенного им – в том числе главные соборные церкви Смоленска, Ростова, Суздаля), и забота о летописании, и поддержка монашества, особенно Киево‑Печерского монастыря, и личная литературная деятельность, и покровительство христианскому культу святых князей Бориса и Глеба, без вины убиенных их братом Святополком Окаянным за сто лет до того в борьбе за власть. Вот это нравственное измерение трудов Мономаха и стяжало ему славу князя, «просветившего Русскую землю, подобно солнцу, лучи испускающему», по выражению летописца.
   Через год после вокняжения на великом столе Владимира Всеволодича в Печерской обители под Киевом упокоился монах Нестор – «земли Русской летописатель», как называет его церковное песнопение. Умер, незадолго перед тем поставив точку в прославившейся на века «Повести временных лет». Несомненно, эти две фигуры – князя Мономаха, «иже просвети Русскую землю», и другого просветителя, книжника Нестора, – ключевые для русской истории той эпохи. Они стоят наравне друг с другом – великий князь и смиренный инок, оба – созидатели Руси в её государственном и духовном обличье, стоявшие у самых глубинных корней именно Святой Руси.
   То же песнопение преподобному Нестору восхваляет его среди прочего такими словами: «Провозвестника славы отеческой обрела в тебе, досточудный Нестор, страна Русская, познавшего минувшие судьбы её и письменам предавшего для научения, наставления и назидания грядущих родов, чтобы и они узрели промышление Божье о народе славянском и воспели своему Благому Промыслителю: Аллилуйя». О «научении» пёкся и князь Владимир, краткий «летописец» собственных трудов, оставивший потомкам своё «Поучение». А после смерти Нестора, как считается, велевший продолжить летописание игумену своего родового Выдубицкого монастыря.
   Летописная «Повесть временных лет» содержит лишь единственную прямую характеристику князя Мономаха. Но эта характеристика стоит всех иных похвал вместе взятых: «Владимир был полон любви». Ведь любовь – главная заповедь Бога человеку. И исполнивший её благословен вовеки.
   Современник Владимира Всеволодича митрополит-грек Никифор писал о царственном происхождении князя, которого «Бог… из утробы освятил и помазал, смесив от царской и княжеской крови…». И династия московских царей вышла не из иной какой ветви обширного древа Рюриковичей, а именно из Мономашичей. Первый князь московский Даниил Александрович приходился Владимиру Мономаху прапраправнуком.

   В России жива память об этом славном, почти идеальном правителе Руси. В 2013 году был спущен на воду и успешно прошёл первые испытания в Белом море подводный ракетоносец стратегического назначения «Владимир Мономах».

 

 

 

http://www.nauka-i-religia.ru/modules.php?name=Content&op=showpage&pid=797