Тайнопись древней иконы

 

 Завершаем цикл статей,

в котором убедительно обоснована

и проанализирована художественная

символика иконы,

выработанная христианскими

мистиками – исихастами.

В цветовой палитре, форме, линиях иконы зашифрованы уникальные знания исихазма о Божественных энергиях, преображающих тварную природу человека. Автор эти знания расшифровывает, совершая своё открытие таинственного мира и приобщая к нему читателя… Последняя статья цикла совсем по-новому раскрывает смысл «Троицы» Андрея Рублёва. Читать её нужно, имея перед глазами эту икону. Вы найдёте её воспроизведение в недавних номерах журнала, да наверняка её репродукция есть у вас в доме.
   Мы лишь на время расстаёмся с Александром Селасом. В скором времени он поведёт свой рассказ о незаслуженно забытом ныне исихазме – ярком христианском мистицизме, в котором кроются знания, столь необходимые душе, взыскующей истины.

 

 

                       Реальность высшего плана

   Евхаристия – это главное церковное таинство и самый мистический момент богослужения, когда церковные хлеб и вино силою Духа Святого прелагаются в истинные Тело и Кровь Христа. Святые отцы говорят, что «прежде святого призывания» хлеб и вино были просто хлебом и вином, но «когда священник приготовится, станет на молитву, умилостивляя Бога, молясь и собирая свой ум воедино, тогда Дух Святой нисходит на хлеб и вино, предложенные на жертвеннике» и тогда «хлеб становится Телом Христовым, а вино – Кровию Его».
   Как известно, это таинство было установлено Самим Иисусом Христом, когда на Тайной вечере Он «взял хлеб и, благословив, преломил и, раздавая ученикам, сказал: приимите, ядите: сие есть Тело Мое. И, взяв чашу и благодарив, подал им и сказал: пейте из нее все, ибо сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая во оставление грехов» (Мф 26:26–28).
   На основании этого евангельского текста Евхаристию ещё называют «бескровным жертвоприношением», или благодарственной (греч. Ευχαριστια – благодарение) жертвой Богу за спасение всех людей – живых и усопших.
   Святые отцы говорят, что учение о Таинстве Тела и Крови Иисус Христос оставил нам как «необходимое условие» реального общения с Ним. Ведь в момент причащения, «вкушая» Тело и Кровь Спасителя, человек становится причастником «Божества Иисусова», то есть реально соединяется со Христом, приобщаясь к Его бессмертию.
   Преподобный Иоанн Дамаскин поясняет: «Тело и Кровь Христа переходят в состав как нашей души, так и нашего тела, не истощаясь, не уничтожаясь, они не выводятся из тела вместе с остатками неусвоенной пищи (да не будет!), но проникают в нашу сущность и становятся охраной, защитой от всякого вреда, очищением от всякой нечистоты…»1. Поэтому Иисус Христос говорит: «Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь имеет жизнь вечную, и Я воскрешу его в последний день» (Ин 6:54).
   То, что Евхаристия – процесс мистический, ясно каждому верующему, а как иначе церковные хлеб и вино «прелагаются» в Тело и Кровь Христа? А если верующий к тому же христиански образован, то ему, безусловно, известно, что, в отличие от других богослужений, в момент таинства Евхаристии присутствует не только благодать Божия, но и Спаситель «присутствует непосредственно, действительно Пречистым Телом Своим и Святою Своею Кровию, и не только присутствует, но и питает ими верующих»2. Этот мистический аспект Евхаристии прописан в «Послании патриархов Восточно-кафолической Церкви о православной вере» (§ 17). Да и сказано об этом за двухтысячелетнюю историю христианства несчётное количество раз.
   А это означает, что в момент таинства Евхаристии в алтаре наряду со священником невидимым образом присутствуют две Ипостаси Святой Троицы, сошедшие на уровень тварного бытия:
   – Спаситель, установивший это таинство;
   – Дух Святой, силою Которого осуществляется «заклание» (то есть превращение церковных хлеба и вина в Тело и Кровь Христа).
   Для человека ХІV и ХV веков такая мистическая реальность, как присутствие в алтаре в момент Евхаристии Небесных Сил (о чём даже верующие сегодня вряд ли задумываются), являлось безусловной истиной. Этой убеждённости в немалой степени способствовала мистика нетварного света, не столь уж редкая в ХІV столетии, если судить по Житиям святых. Так, например, Епифаний Премудрый в Житии преподобного Сергия говорит, что Святую Литургию вместе с преподобным служил ангел Господень и что в момент Литургии Дух Святой в виде Благодатного Огня ходил по жертвеннику, осеняя алтарь и со всех сторон окружая святую трапезу. «А когда святой хотел причаститься, тогда Божественный Огонь свернулся, как некая плащаница», и вошёл в святую чашу, так преподобный причастился3.
   Однако изобразить глубинный (сакральный) смысл Евхаристии было непросто… И прежде всего потому, что в ХІV веке верующие подходили к этому таинству несколько иначе, чем сегодня. Ведь сегодня факт «преложения» силою Духа Святого церковных хлеба и вина в истинные Тело и Кровь Христа большинством воспринимается как преобразование под действием энергий Духа Святого «элементов» хлеба и вина в иную природу, каковой являлись Тело и Кровь Христа. Факт мистический, но не «страшный».
   В сознании средневекового человека таинство Евхаристии – это «таинственное жертвоприношение», «благая жертва», когда верующий, благоговейно переживая этапы земной жизни Христа, твёрдо знал, что на жертвеннике лежат самые настоящие Тело и Кровь Христа, то есть та самая жертва, которую принёс Искупитель на Голгофе за всех людей. Поэтому святитель Григорий Палама говорит: «Тот, кто с верой простирает к Богу свои мысли… ясно узрит духовным взором своего Господа; скажу даже – и телесным (зрением)»4.
   Изобразить достойно, благообразно происходящее в момент Евхаристии «таинственное жертвоприношение» было практически невозможно. И хотя существовали сюжеты, где в евхаристической чаше изображалась маленькая фигура Христа, благоговения они никак не вызывали. Поэтому и византийские, и русские живописцы ограничились изображением таинства Причащения, которое было установлено на Тайной вечере. А поскольку в момент Причащения верующий «вкушает» Тело и Кро­вь
   Христа, то иконографический сюжет Причащение обычно называют Евхаристией. Подобный сюжет можно увидеть, например, в киевском соборе Святой Софии.

   Иконописец Рублёв, используя символику исихазма, решается изобразить именно глубинный (сакральный) смысл таинства Евхаристии. И, судя по тому, с какой скрупулёзностью продуман каждый элемент иконографии «Троицы», можно с уверенностью сказать: Рублёв владел знаниями исихастов в совершенстве.
   Для того чтобы ещё раз представить, что же происходит в алтаре в момент главного церковного таинства, напомним слова святителя Иоанн Златоуста: «Кто утвердил ту Трапезу, Тот же теперь совершает и эту. Ибо не человек претворяет преложенное в Тело и Кровь Христову, но Сам распятый за нас Христос, … стоит, нося Его образ и произносит слова, а действует сила и благодать Божия: «сие есть Тело Мое»5.
    То есть хотя в момент Евхаристии священник находится в алтаре, не он, а Сам Христос «стоит, нося Его образ» и указывая на церковные хлеб и вино, которые силою и благодатью Духа Святого стали Его Телом и Кровью, говорит: «Сие есть Тело Мое».
     Именно этот момент и запечатлён в «Троице»…
   Евхаристия совершается в алтаре, при затворённых дверях, при задёрнутой завесе. Алтарь становится изолированным пространством, которое в этот момент в буквальном смысле оказывается «сферой бытия Божественного». А надёжным хранителем этой святости в конце ХІV веке на Руси становится высокий иконостас, иконы которого созданы святыми иконописцами. Иконостас оказался «мощной стеной благодати», чтобы ни при каких обстоятельствах не смогло проникнуть в алтарь ничто чуждое, способное помешать свершению главного церковного таинства – Евхаристии.
   Образом преподобного Сергия (священника, совершающего Евхаристию) у Рублёва является правый ангел, разительно отличающийся от двух других. Зелёные оттенки его плаща – исихастский символ оживотворения человека Духом Святым, символ «ума Христова». Намеренно лишая правого ангела энергии Благодати (символом которой у исихастов являлись оттенки красного цвета), Рублёв как бы говорит: человек, пусть даже такой как преподобный Сергий, – всего лишь подобие Божие, потому с Ним несоизмерим – «непреложная грань Божественной неприступности остаётся всегда ненарушенной». Гора, возвышающаяся за правым ангелом, – известный иконописный символ духовного восхождения. Вспомним в связи с этим слова псалмопевца: «Возведи меня на скалу, для меня недосягаемую» (Пс 60:3).
   По тому, как смотрит на смиренно склонившего голову Сергия левый ангел, по его указующему на евхаристическую чашу жесту мы узнаём в этом образе Того, Кто установил таинство Евхаристии и Кто, указывая на церковный хлеб, говорит: «Сие есть Тело Мое».
   Почему же Рублёв, вопреки традициям, изображает Иисуса Христа в голубом, а не в традиционном красном хитоне? Вспомним, что у исихастов голубой цвет – символ безгрешной природы, а значит, символ Тела и Крови Христа, которые являются основой таинства Евхаристии. Голубым цветом хитона левого Ангела Рублёв даёт понять: в момент Евхаристии Иисус Христос присутствует в алтаре в образе человеческом («умалившись» до человека). Ведь только став «сотелесным» человеку, Спаситель может дать ему «в пищу» Свои Тело и Кровь. У Рублёва символом «сотелесности» Иисуса Христа (Бога) и преподобного Сергия (человека) являются цвет их хитонов. Но о «непреложной грани Божественной неприступности» Рублёв не забывает. Поэтому у левого ангела хитон небесно-голубого цвета, а у правого ангела цвет хитона синий (земной).
   Но, даже «умалившись» до человека, Иисус Христос остаётся Богом. Символом Его энергий Благодати является розовый цвет плаща, почти полностью закрывающего голубой хитон. Сравнивая левого и правого ангелов «Троицы», М. Алпатов говорит, что «левый ангел кажется более лёгким, чем ангел справа»6. Случайна ли эта «лёгкость» ангела, символизирующего Христа? Не гений ли Рублёва отточенностью мазков обозначил отличие Бога от человека?
    Здание за спиной Христа – символ Церкви.
   Превращение церковных хлеба и вина в истинные Тело и Кровь Христа совершается в алтаре силою Духа Святого, символом Которого в «Троице» Рублёва является средний смотрящий на Иисуса Христа ангел.
   Пурпурный хитон и голубой гиматий среднего ангела – символ того, что Дух Святой сошёл на уровень тварного бытия. Ведь две Его Божественные энергии – благодать (красный цвет) и премудрость (зелёный цвет) при соприкосновении с миром тварным (синий цвет) окажутся именно пурпуром и «голубцом».
   Дух Святой – образ динамичный», и эта динамика в Библии неизменно связана с вихрем: в огненном вихре Господь возносит пророка Илию на небо (4 Цар 2:11). «…В вихре и буре шествие Господа, облако – пыль от ног Его» (Наум 1:3). «Если бы я воззвал, и Он ответил мне, – я не поверил бы, что голос мой услышал Тот, Кто в вихре разит меня и умножает безвинно мои раны» (Иов 9:16,17). «Так погони их бурею Твоею и вихрем Твоим приведи их в смятение» (Пс 82:16).
   На присущую среднему ангелу вращательную («вихревую») динамику обратили внимание почти все исследователи «Троицы». В частности, известный искусствовед Н. М. Тарабукин говорит: «Тема центральной части (средний ангел) разработана спиралеобразно… жест среднего ангела является связующим звеном между правой и левой фигурами. Корпус этого среднего ангела повернут к правой (от зрителя) фигуре, а голова – к левой. Мотив этого развёртывания фигуры на две стороны, в основе которого лежит спираль, как композиционный стержень, удачно связывает воедино все три фигуры»7. «Вихревое» или, как говорят искусствоведы, «спиральное движение» в образе среднего ангела «Троицы» просматривается столь явно, что невольно вспоминается, что у латинских слов spiro (дух, дышать) и spiral (спираль) общий корень.
   Изображённое за средним ангелом дерево символизирует у Рублёва свойственное Духу Святому «оживотворение».
   Известный историк искусства Н. Пунин назвал Рублёва «одинокой звездой на небосклоне Древней Руси». Так, вероятно, оно и было. Ведь за всю историю христианства, похоже, только Рублёву в его «Троице» удалось наглядно выразить глубинный смысл самого мистического церковного таинства – Евхаристии.
   Обратим внимание, как много информации о «Троице» дали нам символы исихазма. Каждый знает, как трудно и долго описывать словами сюжет картины, между тем человек воспринимает его практически сразу, не нуждаясь в логических построениях. Точно так же вне логических построений воспринимали сюжет «Троицы» те, кто знал символику исихастов: например, иноки Троице-Сергиева монастыря. Для них не составляло труда понять, что голубой цвет оказался лейтмотивом «Троицы» потому, что этот цвет у исихастов является символом пречистых Тела и Крови Христа – главных образов таинства Евхаристии.
   Конечно, в кратком рассказе о «Троице» невозможно обсудить все символы исихазма, зашифрованные в этой иконе, но и тех, о которых здесь сказано, вполне достаточно, чтобы убедиться: Рублёв владел знаниями исихастов в совершенстве. И хотя достоверных фактов о его жизни крайне мало, нет никаких сомнений в том, что Рублёв – «исихаст со стажем» и, вероятно, не раз бывал на Афоне. Во всяком случае, овладеть столь глубокими познаниями христианских мистиков, будучи московским живописцем, вряд ли возможно. Поэтому, скорей всего, «Троица» – поздняя работа Рублёва…
   Разумеется, в формировании личности инока-исихаста Андрея Рублёва основную роль сыграла эпоха и в первую очередь личность преподобного Сергия, ставшего её «знаменем». Ведь такой армии соработников Бога, как в эпоху преподобного Сергия, Русь более не знала, и ничего подобного в её истории больше не повторилось. Как тут не вспомнить строки из Духовного завещания иеромонаха Серафима Вырицкого: «Ты не случайно оказался на твоём месте, это то самое место, которое Я тебе назначил». Нет, не случайно инок Рублёв «оказался» в ХV столетии, когда христианские ценности и христианские знания достигли на Руси невиданных высот. Когда не только живописцы, но и писатели стремились увидеть за внешним главное, «сущностное». О том, какое огромное значение придавали в Средневековье слову, мы убедились, в частности, когда анализировали возникновение в русском языке цветообозначений красный и голубой. Кто знает, быть может, у истоков этих понятий стоял и инок Рублёв…
   И если художники Возрождения делали грандиозные успехи в изображении красоты телесной, то интеллектуальная мысль православного Востока формировала живопись, способную отобразить знания и красоту мира Божественного. Русская икона середины XIV – середины XV века (именно этот период теоретики искусства советского времени связали с эпохой исихазма) – это поистине «богословие в красках». Причём, как мы убедились, о Божественных энергиях живописцы исихасты рассказали абсолютно адекватно их библейской символике…
   Исихазм – это не «тормоз в развитии человеческой культуры», как отдельные советские теоретики искусства пытались его представить, с упоением взирая на западноевропейское Возрождение. Это очень небольшая страница в истории человечества, феномен присутствия нетварного света в бурном море бытия, мистический прорыв человека к Богу. И все попытки принизить значение этой эпохи лишены смысла потому, что она уже утвердилась в нашей реальности благодаря уникальным творениям живописцев исихастов, одним из которых был инок Андрей Рублёв. Проникновением в смысл его «Троицы», ставшей для нас, утративших ключ к знаниям исихастов, «геометрией Лобачевского», мы заканчиваем цикл статей о «Тайнописи древней иконы»…